Музейный патруль

Сан-Маурицио аль Монастеро Маджоре, бывший бенедиктинский монастырь, роспись XVI века. Церковь называют Сикстинской капеллой Милана. Святая Агата на стене. В левой руке пальмовая ветвь, знак мученичества, в правой блюдо, на котором лежат её отрезанные груди. По житию это ей за то, что отказалась спать с римским наместником Сицилии. При этом улыбается примерно как Мона Лиза. Всем бы нам такое лицо в понедельник утром. А в десяти минутах ходьбы работает кондитерская, где продают minne di Sant'Agata: полусферы с рикоттой, белой глазурью и вишенкой вместо соска, которые пекут в память об Агате. Католическая культура умеет сначала канонизировать жертву, а потом превратить её пытку в десерт.

«Путешествиям Гулливера» в этом году исполняется 300 лет. Все помнят про лилипутов и великанов, но была ещё третья часть, которую считают неудачной. Там Гулливер попадает на летающий остров Лапуту и в Академию Лагадо, где учёные добывают солнечный свет из огурцов и пытаются превратить экскременты обратно в еду. Свифт высмеивал науку, когда Ньютон и Королевское общество меняли мир. Свифта не поняли. В этой Академии был один интересный прибор. Машина, которая позволяет самому невежественному человеку писать книги по философии, поэзии, политике, праву, математике и богословию. Устроена так: сорок человек крутят рукояти, слова на гранях складываются в обрывки фраз, из них профессор собирается составить полное собрание всех наук и искусств. Схема машины есть уже в издании 1726 года. То есть Свифт описал автодополнение языковой модели. А сорок человек у рукоятей, это дешёвая рабсила, без которой не обходится генеративный ИИ. У знатных лапутян есть слуги, трясущие погремушками у хозяев над ухом, потому что хозяева настолько поглощены отвлечёнными умствованиями, что не могут ни говорить, ни слышать собеседника без толчка. Люди, уткнувшиеся в телефон, отсутствуют точно так же. У Свифта люди увлечены спекулятивным знанием: одержимы тем, что могло бы быть, вместо того, что есть. В общем, Свифт критиковал не науку, а людей, которые отдали способность думать в обмен на то, чтобы не думать. Машину с тех пор записали в предки компьютера.

Всероссийский музей декоративного искусства открыл выставку к 170-летию Врубеля. Но Демона там нет. Центр выставки — не живопись, а керамика, которой Врубель занимался в Абрамцеве и которую сам считал не прикладным ремеслом, а полноценным искусством. В Древней Греции слово «технэ» означало разом и ремесло, и искусство: художника и гончара называли одним словом. Разделение на высокое и прикладное придумали позже. На рубеже веков к этому и возвращались: новое искали через возвращение к истокам. Куратор Сергей Хачатуров говорит, что Врубель смотрелся в зеркало прошлого, чтобы увидеть будущее. Вместе с мастером Петром Ваулиным Врубель экспериментировал с глазурями и нашёл интересный эффект: при восстановительном обжиге керамика начинает выглядеть как металл. Небольшая майоликовая фигурка получает за счёт этого монументальность. Керамику Врубеля впервые поставили в мировой контекст: рядом античность, средневековая майолика, Ренессанс, маньеризм, барокко. Есть блюдо Бернара Палисси XVI века из Нижегородского музея-заповедника и «Гамаюн» Васнецова из абрамцевской мастерской. Плюс облицовка редкого камина. Последний зал так и называется — «Пророк». Там вещи Врубеля стоят рядом с Кузнецовым, Борисовым-Мусатовым, Филоновым, Розановой, а дальше с современными художниками: Ириной Кориной, Ульяной Подкорытовой, Артёмом Филатовым, Леонидом Цхэ, Василием Ивановым, Mika Zohn, Дмитрием Филимоновым.